Гора до верха лесом заросла, в ней мрамор спал, ручьями обормотан, не знал, что должен выйти на работу из-под земли добычей ремесла и стать подложкой слова и числа, обложкой лиц и тел на обороте. Вот человек, он под горой живёт и пилит, пилит, пилит белый камень в карьере белом рядом с облаками. И цвет слепит, и руки тянет гнёт, но дома гладит он лозу руками, и алой розой кровь его цветёт. Надраен в кухне бело-серый пол, снаружи стены в снежно-белой крошке, вся жизнь проходит в мраморной обложке, как-будто бы с работы не ушёл, сарай — и тот из камушков поплоше, и в яме на дороге — серый скол. В лице горы прорезался карьер, издалека горит раскрытым глазом, и старенькие татры и камазы натужно тянут пиленный размер кубами многотонными на базу, где раскроят их на любой манер. Из каждой глыбы — сто могильных плит, а если есть заказ — пойдёт в скульптуру и резчик в ней преобразит натуру и выведет вождей или харит на белый свет, прославив пулю-дуру ну или то, что у него болит. И глыба тоже может быть больна, внутри скрывая жёлтую каверну, как тень ручья, протёкшего, наверно, из дальней эры в наши времена. И смерти тень, тень жизни безразмерной на белом теле истиной видна. Вот человек уже идёт с горы к своим лозе и розе и закату, и пыли ком, накопленной бесплатно, в груди каверной раковой горит. Он знал, но думал: это всё когда-то, и вот уже он смерть несёт внутри. На местном кладбище прибавилась плита, остался дом, вдова, лоза и роза. И на карьере, не боясь угрозы, работает сосед, и налита ракии рюмка с градусом серьёзным... А про скульптуру скажут: красота!