November 13th, 2021

avmalgin

Как КГБ не смог завербовать Марию Васильевну Розанову



Из мемуаров бывшего офицера 5-го управления КГБ подполковника Владимира Попова. Товарищ Попов перебрался в Канаду, и там вовсю раскрывает секреты свой службы:

Каждое оперативное подразделение госбезопасности, курировавшее объекты народного хозяйства, получало от их руководства планы командировок за границу сотрудников соответствующих ведомств, а также планы выездов за рубеж различных творческих коллективов. Просматривая план выездов за границу советских писателей, Владимир Струнин <коллега Попова по службе в 10-м отделе 5-го управления> обратил внимание на предстоящую поездку писательской группы во Францию. Во Франции, в свою очередь, был ПЭН-клуб – Международная ассоциация писателей – объект, разрабатываемый подразделением, которым руководил Струнин.

Во Франции с 1974 года жил писатель Владимир Максимов, издававший журнал "Континент". Там же с 1973 года жил с женой Андрей Синявский, делом которого в 1965–1966 годах занимались молодые оперативники (будущие генералы) Струнин и Евгений Иванов, причем последний принимал участие в обыске на квартире Синявского, а после ареста Синявского несколько раз встречался с его супругой – Марией Розановой, о чем в Москве в писательской среде было хорошо известно.

Разработка Синявского и Юлия Даниэля осуществлялась сотрудниками Филиппа Бобкова, ставшего к тому времени заместителем начальника 2-го Главного управления и генерал-майором. Непосредственно разработку писателей вел полковник Михаил Бардин; Иванов и Струнин были его помощниками. Бардин закончил службу начальником секретариата 5-го управления КГБ СССР в звании полковника, Иванов – начальником 5-го управления и генерал-лейтенантом (он был уволен после краха ГКЧП и даже находился под следствием), Струнин стал начальником пресс-бюро КГБ СССР, генерал-майором.

План Струнина был дьявольски прост: представить вынужденные встречи Розановой и Иванова как факт ее сотрудничества с КГБ, шантажировать ее распространением слухов о сотрудничестве и тем, что о "сотрудничестве" станет известно французским властям, общественности и советским эмигрантам в Европе. Более того, факт досрочного выпуска Синявского из колонии, а затем и за границу Струнин планировал представить как операцию КГБ по засылке во Францию завербованных советской госбезопасностью агентов – Розановой и Синявского.

С этим планом Струнин и постучался в кабинет к Иванову, благо располагались их подразделения на девятом этаже дома №1 на Лубянке, рядом с кабинетом начальника 5-го управления КГБ Бобкова. План Иванову понравился. Через несколько дней на записке в КГБ относительно целесообразности командирования во Францию подполковника Иванова, подписанной руководством управления КГБ, появилась резолюция: "Согласен. Чебриков".

В назначенный день, если не ошибаюсь, это было в 1976 году, делегация советских писателей вылетела во Францию. В ее состав был включен никому не известный, представленный как сотрудник иностранной комиссии Союза писателей СССР, Иванов Евгений Федорович. Как и планировалось, по прибытии в Париж Иванов позвонил Синявскому. Трубку сняла его жена, которой Иванов представился и поинтересовался, помнит ли она его. Получив положительный ответ, он коротко рассказал собеседнице, что прибыл во Францию по делам и, пользуясь случаем, хотел бы с ней повидаться, подчеркнув при этом, что предстоящая встреча важна для нее и ее мужа Синявского.

Условились о встрече на следующий день в одном из кафе в многолюдной части Парижа. Оставшееся до встречи время ее участники (со стороны КГБ) посвятили тщательной подготовке к операции. В резидентуре КГБ в советском посольстве в Париже прорабатывались различные варианты. Не исключалась возможность, что на встречу придет и сам Синявский, быть может, даже не один, а с кем-то из друзей или знакомых.

Может быть спровоцирован скандал с последующим освещением в эмигрантской и французской прессе. По согласованию с резидентом советской разведки адрес, по которому проживали супруги Синявские, был взят под наблюдение. Целью наблюдения был контроль за поведением жены Синявского и ее контактами перед встречей с Ивановым и после нее.

За час до назначенного срока один из столиков, расположенный у окна и, таким образом, обеспечивающий визуальный контроль за входом и выходом из кафе и дающий возможность наблюдения за ситуацией на улице перед кафе, предполагалось занять сотрудником консульского отдела советского посольства и его женой.

Офицер резидентуры КГБ, работающий под прикрытием консульского работника, должен был, помимо контроля за ситуацией в помещении кафе, обеспечивать физическую безопасность Иванова в случае попыток со стороны французских властей его ареста во время беседы с Розановой, бывшей советской гражданкой, находящейся теперь под покровительством Франции.

В обязанности офицера резидентуры входила также немедленная доставка Иванова в здание советского посольства как при попытке его ареста, так и при нежелательном развитии ситуации. Для связи с остальными членами оперативной группы советского посольства, прикрывающей встречу Иванова и Синявских, офицер был снаряжен портативной рацией. В состав группы был также включен оперативный водитель резидентуры.

Каждая зарубежная резидентура КГБ имела в своем составе так называемого оперативного водителя. В основном это были сотрудники 7-го управления КГБ и соответствующих периферийных подразделений, осуществлявшие наружное наблюдение за объектами оперативной заинтересованности органов госбезопасности, прежде всего за сотрудниками зарубежных представительств, аккредитованных в Советском Союзе.

Имевшие большой практический опыт наружного наблюдения за иностранными дипломатами и работающими под их прикрытием сотрудниками зарубежных разведок, они активно использовали свой богатый опыт во время работы в составе резидентур советской разведки за границей.

Оперативные водители выезжали с сотрудниками резидентур для проведения встреч с агентами из числа граждан страны пребывания, с агентами – гражданами иных стран, временно находящимися на территории данной страны, для осуществления встреч с сотрудниками нелегальной разведки, проведения тайниковых закладок как для зарубежной агентуры из числа иностранцев, так и для действующих резидентур нелегальной разведки.

Опытные оперативные водители помогали офицерам разведки обнаруживать наружное наблюдение контрразведывательных подразделений, умели вводить противника в заблуждение и уходить из-под его контроля. При необходимости могли вести контрнаблюдение.

Контрразведывательные подразделения всегда стремятся выявить оперативного водителя в составе резидентуры иностранной разведки, так как выявление его дает возможность концентрации контрразведывательного наблюдения за конкретным автомобилем дипломатического или иного зарубежного представительства.

При планировании операции по обеспечению безопасности встречи Иванова с Розановой оперативный водитель вместе с офицером резидентуры, действующим под прикрытием вице-консула советского посольства, должен был доставить Иванова на указанную встречу вне контроля французской службы безопасности. При обнаружении наблюдения встреча, безусловно, отменялась, а Иванов, не возвращаясь в отель, где остановились советские писатели, должен был быть немедленно вывезен в посольство СССР в Париже и там ожидать ближайшего рейса "Аэрофлота" в Москву. Иванову был также заготовлен дипломатический паспорт на другую фамилию.

Сотрудники советской разведки не выявили контактов Синявского и его супруги с представителями французской службы безопасности. Не были выявлены и свидетельства подготовки компрометации Иванова представителями "антисоветской эмиграции". В назначенный день и час встреча состоялась.

Иванов предложил Розановой выбрать один из двух вариантов: либо сотрудничать с советской разведкой, которую интересует деятельность антисоветских зарубежных центров и отдельных их представителей из среды бывших советских писателей и диссидентов, либо быть скомпрометированной перед французскими властями и эмигрантской общественностью через публикации в советской прессе, где жена Синявского будет представлена как агент КГБ, длительное время сотрудничавший с советскими органами госбезопасности.

Розанова сказала Иванову, что затрудняется дать ответ сразу, тем более что согласием на сотрудничество с КГБ предаст собственного мужа. Иванов парировал тем, что супругу своему Розанова только поможет, поскольку в ответ на плодотворное сотрудничество с органами в КГБ положительно решат вопрос о публикации произведений Синявского в СССР, а в будущем разрешат супругам вернуться на родину.

Собеседникам стало понятно, что за одну встречу решить обсуждаемые проблемы им не удастся, и в назначенный день и час состоялась новая встреча. Резидент советской разведки во Франции и Иванов, успокоенные результатом предыдущей встречи, при подготовке второй встречи пренебрегли стандартными мерами безопасности. Осмелевший Иванов к месту встречи добирался самостоятельно на такси, дав водителю бумажку, на которой рукой переводчицы делегации советских писателей был указан адрес кафе. Отсутствовал при этой встрече и контроль в самом кафе со стороны советской резидентуры.

Войдя в кафе и увидев Розанову, Иванов даже улыбнулся: то, что она приехала первой, показалось ему хорошим знаком. Он удобно расположился в кресле, собираясь приступить к разговору, и не заметил появления за своей спиной двух мужчин, которые еще несколько секунд назад были заняты чтением газет и поеданием завтрака с обязательной во Франции чашечкой кофе. Рука одного из них тяжело опустилась на плечо Иванова.

Резко обернувшись, Иванов с неприязнью вопросительно посмотрел на незнакомца. Тот что-то сказал по-французски, но не знающий французского Иванов смог понять разве что свою фамилию. Сердце его гулко застучало. Он невольно покосился на Розанову. Та улыбалась.

– Что он сказал? – растерянно спросил Иванов Розанову. – Я ничего не понял.

– Он сказал, что вы арестованы, господин Иванов, – ответила по-прежнему мило улыбающаяся собеседница Иванова...

Два дня провел Иванов в парижской тюрьме, где его допрашивали представители французской службы безопасности. Их прежде всего интересовала информация о возможностях осуществления Ивановым разведывательной деятельности и попытках вовлечения КГБ в разведывательные операции против бывших советских граждан, проживающих во Франции.

Затем Иванова выслали и он был объявлен Францией персоной нон грата, а советский посол в Париже был вызван в МИД Франции, где ему была вручена нота с недоумением по поводу произошедшего и надеждой на то, что советское правительство исключит проведение подобных операций во Французской Республике в будущем.

Казалось бы, операция Иванова-Струнина закончилась позорным провалом. Но так могло показаться только не посвященным в тонкости службы в КГБ. По возвращении Иванова руководством 5-го управления КГБ были организованы его выступления перед коллегами, во время которых он рассказывал о своей заграничной эпопее.

В основном его рассказ сводился к описанию времени, проведенного во французской тюрьме. Он увлеченно рассказывал, как мерил шагами небольшую камеру-одиночку, перебирая в голове возможные варианты развития событий. Ему не было известно, какие меры предпринимаются для его освобождения, поскольку ему было отказано во встрече с представителями советского посольства во Франции, и он опасался, что будет осужден французами как советский шпион.

Меньше чем через месяц за проведение операции в Париже закрытым (секретным) указом Президиума Верховного Совета СССР Иванов был награжден орденом Боевого Красного Знамени. Вскоре после этого ему было присвоено очередное воинское звание – полковник. Несколько позже он был переведен на работу в ЦК КПСС, в отдел административных органов, курирующий всю правоохранительную систему Советского Союза: прокуратуру, Верховный суд, КГБ и министерство внутренних дел. Это была очередная компенсация за проваленную в Париже операцию и двухдневные допросы в парижской тюрьме.


ОТСЮДА

Грани о Мемориале

Не просить о снисхождении
Александр Скобов, 13.11.2021


Прокуратура усмотрела в публикациях "Мемориала" оправдание экстремизма и терроризма. Конкретно - включение в список политзаключенных осужденных по экстремистским статьям свидетелей Иеговы и "хизбов". Карательное ведомство уточняет, что таким образом "Мемориал" представляет деятельность данных лиц и их организаций "как правомерную и допустимую".

И в этом путинские жандармы абсолютно правы. Если ты называешь осужденного политзаключенным, это значит, что ты считаешь его осуждение неправомерным, а его действия - правомерными.

Путинское репрессивно-запретительное законодательство нашпиговано всевозможными юридическими ловушками, позволяющими под различными фальшивыми, надуманными предлогами преследовать за оппозиционную, правозащитную и иную независимую общественную деятельность. Оно намеренно расплывчато, что позволяет его расширительно истолковывать и вообще проделывать с ним всякие фокусы. Но истолкование, только что предложенное прокуратурой, воистину революционно.

Если ты называешь политзаключенным человека, обвиненного в экстремизме путинскими репрессивными органами и сервильными судами, ты тем самым оправдываешь экстремизм. Что тоже подпадает под уголовную статью. По сути, как оправдание экстремизма предлагается рассматривать выражение несогласия с решениями властей по "экстремистским" делам.

Если ты оспариваешь справедливость решений властей объявить экстремистскими какие-либо организации, действия или "контент", считаешь неправомерными возбуждение дел по экстремистским статьям и обвинительные приговоры по ним, ты сам экстремист. Это уже прямой возврат к чисто тоталитарной "юридической" практике, когда любое оспаривание законности, да и просто разумности любых решений и действий руководящих органов и должностных лиц рассматривалось как "антисоветская пропаганда" или "клеветнические измышления, порочащие советский общественный и государственный строй".

Дело не в юридической безграмотности, неряшливости и идиотизме путинских жандармов. Говорить об этом - значит уводить разговор от главного. От непреклонной политической воли правящей элиты вернуть систему, в которой ставить под сомнение правильность решений и действий начальства запрещено. Насколько неуклюже и неряшливо (или, напротив, виртуозно и изящно) этот запрет будет оформлен и обоснован - вопрос глубоко второстепенный.

Путинская правящая элита давно и последовательно идет к этому своему идеалу. В 2015 году Минюст уже пытался закрыть "Мемориал", обвинив его в подрыве основ конституционного строя, призывах к свержению действующей власти и смене политического режима. Основанием служили несогласие с судебным приговором по Болотному делу и заявление о том, что действия РФ в Украине подпадают под принятое ООН определение агрессии.

Тогда это дело не получило развития. Тихо заглохло. Но, как теперь любят гооврить, это была совсем другая страна. Сегодня у властей уже совсем другая степень вольности в обращении с законом. И режим больше не считает нужным маскировать политические обвинения чисто техническими придирками. Он больше не стесняется выдвигать чисто политические обвинения. Обвинения в инакомыслии.

Новая атака на "Мемориал" разворачивается в совершенно новых исторических условиях. Когда путинский режим с наслаждением срывает с себя ненавистные ему и измучившие его одежды гибридности. Когда он завершает свою трансформацию от "нового авторитаризма" к "новому тоталитаризму".

И он не может обрести законченности, к которой он стремится, не уничтожив "Мемориал". Организацию, воплощающую антитоталитарный дух демократической революции конца 80-х – начала 90-х годов. "Мемориал" символизирует наследие этой революции. Он несет ее идеологию - ненавистную режиму идеологию прав человека.

"Мемориал" - последняя крупная независимая правозащитная организация, которая сохранила высокий общественный статус, известность, авторитет, широкие международные связи. Которая может позволить себе говорить в лицо власти, что ее действия беззаконны, а приговоры ее судов неправосудны. Что свидетели Иеговы - абсолютно мирное, никому не угрожающее объединение, а его запрет и преследование его участников находятся в вопиющем противоречии с базовыми нормами права, морали и здравого смысла.

Существование "Мемориала" несовместимо с существованием путинского режима на его нынешней стадии. На этой его стадии легальная защита жертв политических преследований становится невозможна. То есть просить о снисхождении к обвиняемому, потому что у него больная мама, - можно. А вот говорить, что государство неправо, а обвиняемый в экстремизме прав, - уже нельзя. Как это и было в СССР.

При этих правилах эпохи упадка путинщины окончательно теряют смысл попытки спорить с государством в его так называемом "правовом поле". Это все равно что доказывать следователю КГБ, что ты критиковал недостатки советской власти не "в целях ее подрыва и ослабления", как сказано в кодексе, а совсем наоборот, в целях ее усиления.

Сегодня отстаивать правоту жертв политических репрессий - свидетелей Иеговы, хизбов, крымских татар, навальнистов, активистов "Открытки" - можно лишь выйдя за рамки позднепутинского "правового поля". Порвав с позднепутинской легальностью. Как это делали опять-таки советские диссиденты-правозащитники. Со всеми вытекающими из этого последствиями. С вероятной перспективой стать следующими жертвами политических репрессий. Остается надеяться, что не пожелавших просить о снисхождении по причине больной мамы окажется больше, чем в советские времена.