August 13th, 2014

фото Ивана

Альтернатива Путину

Александр Борисович Пумпянский опубликовал в своем блоге в журнале "Сноб" текст, с которым (http://www.snob.ru/profile/28671/blog/79365), по моему мнению, надо бы познакомиться всем думающим. Не потому, что в нем много нового, а потому, что он системен. И тем убедителен. Кого не убедит - пусть себе покричат. Итак...

Свидание с Ходорковским

…Ясным солнечным днем я шел на долгожданное свидание с МБХ. Встретиться мы договорились у входа в гостиницу Widder. В этой гостинице он провел свои первые дни в Цюрихе, пока не арендовал дом в пригороде для семьи. А адрес остался точкой отсчета, местом встреч.

У этого свидания своя предыстория.

Вместе с Сергеем Адамовичем Ковалевым мы написали книжку «Дело Ходорковского», Борис Жутовский дал к ней свои иллюстрации. Книжка вышла в свет сразу после второго приговора. Доставить ее нашему герою была непростая задача – нельзя было адресовать ее ему самому, это надо было сделать безлично через тюремную библиотеку. Помогли адвокаты, и некоторое время спустя Сергей Адамович, который дружил с Юрием Шмидтом (ныне, увы, покойным), получил от него следующий e-mail.

From: Юрий Шмидт

To: Сергей Ковалев

Cc: Elena Levina ; Vadim Klyuvgant

Sent: Friday, August 19, 2011 10:42 AM

Subject: Fw: "Спасибо"

Дорогой Сережа!

Михаил Борисович прочитал Вашу книгу и через коллегу, которая сейчас в Сегеже, просил меня передать Вам  свою благодарность. Я пересылаю его письмо, и поскольку адреса Вашего соавтора у меня нет, в свою очередь прошу Вас переслать ему.

Спасибо,

Юрий. 

Михаил Ходорковский: Для С.Ковалева и А.Пумпянского:

Дорогие друзья!

Огромное спасибо за замечательную, серьезную работу.

Убежден - подобный независимый, профессиональный политико-юридический анализ необходим, чтобы даже в светлых головах разрушить мифы, исподволь закладываемые туда пропагандой. Для меня и моих коллег Ваша книга - огромная моральная поддержка.

С глубоким уважением,

Михаил Ходорковский

Получить такое письмо было приятно, лестно, но мало. Хотелось невозможного — встречи и естественно, на свободе. Но какая уж тут встреча, когда внутренний голос диктует: никто его не собирается выпускать ни при каких обстоятельствах.

Зачитанный 30 декабря 2010 года в Хамовническом суде приговор «…по совокупности совершенных преступлений… путем частичного сложения, назначить… сроком на 14 лет…»  я тогда прокомментировал так: игра в юстицию… Слова и цифры произвольные... Истинный – непроизнесенный, неписаный приговор Ходорковскому должен бы звучать по-другому. «Пожизненное заключение... С разъяснением: имеется в виду политическая жизнь Путина — во всех ее возможных реинкарнациях».

Так выглядела моя авторская дихотомия. Но теперь, идя на долгожданное свидание, я безмятежно размышлял над тем, как же это замечательно, что мое предсказание не сбылось.

Ошибка анализа? Ведь Путин точно в Кремле!

Ну что ж, если это ошибка, то не только моя. Многие очень достойные люди полагали точно так же… Потом я подумал о том, что эта формула не просто не принадлежала мне одному. Прежде всего, эта убийственная мысль должна была прийти в голову самому Ходорковскому. И каково ему было жить с ней, какое мужество требовалось, чтобы не дать ей овладеть сознанием. А ведь за десятилетие жестокой изоляции он ни разу даже намеком не выдал ее присутствия.

От узника — к тюремщику. Я задал себе гипотетический вопрос: А что если бы это зависело только от его воли, отпустил бы он того, кого клятвенно назначил на роль преступника №1? Ответ не предполагал вариантов: ни за что на свете!

Неволя одного тут функция воли другого. Речь даже не о мелких подробностях, вроде возможной мстительности и дурного характера. Так сочинены роли. В роли, которую Путин избрал для себя, его воля должна быть абсолютной. А абсолютная воля деспота требует абсолютной неволи для антипода.

Но не слишком ли это фатально? Чай, не Средневековье на дворе.

Ну, хорошо, не быть, так слыть абсолютною властью! Для этого Путин точно очень старается.

У нас, действительно, не только демократия имитационная, самодержавие путинского розлива – оно того же рода, чаще выглядит как пародия. Только пародия не отменяет трагедии. Тут работает своеобразный перевертыш. Чем очевидней произвол, и чем упрямей капризность объявляется законностью, тем скорей толпа поверит, что в Кремле действительно царь.

Публичное дело Ходорковского превратилось едва ли не в главное доказательство сакральности путинского правления. Как отказаться от такого пси-фактора?

Другое дело, что Путин — оппортунист. Как всякий оппортунист, он бесконечно говорит о принципах, которые в реальности для него мало что значат, а живет по ситуации. Оппортунист ловит момент. Но иногда он обнаруживает, что ловить нечего, и тогда он может удивить окружающих тем, чего от него никак не ждали.

Что-то вынудило его изменить парадигму.

Десять лет Путин не произносил вслух имени Ходорковского. На публичных виражах он мог обозвать его Аль Капоне или Мэдоффом. Чаще это был «известный фигурант» и «вор, который должен сидеть в тюрьме». А тут вдруг на всю страну — подчеркнуто уважительное, даже какое-то заискивающее «Михаил Борисович». А как быть с тезисом «крови на руках»? Раньше эта кровь и этот тезис не сворачивались из одного выступления в другое…

Джордж Буш-мл. (тот самый, что заглянул Путину в глаза и что-то там увидел) любил рассказывать, как он христиански переродился (и бросил пить заодно). Путин в подобных чудесах до сей поры не признавался. Скорей можно предположить, что объявилось нечто такое, перед  чем  он вынужден ретироваться. И это симптом.

Конечно же, эту свою уступку он постарается подать как царственную милость, как триумф своей воли. Но это уже вопрос легендирования.

Тут мне придется коснуться еще одной типологической черты путинского властвования.

Когда он только-только пришел (был приведен за ручку) к кормилу, гнилая интеллигенция встретила Путина тоскливым вздохом: «Ну, кто бы мог подумать, что вторым президентом России станет выходец из КГБ?» То, что было немыслимо в одну пору, материализовалось в другую. Так что я переформатирую вопрос: может ли быть царь агентом? Грозит ли обществу тот факт, что нашим Царским лицеем стала разведшкола?

У нас больше нет политики, только спецоперации и пиар. Обменять «список Магнитского» на «закон Димы Яковлева»… Спасти родового диктатора Асада — ценой его химоружия… Одна операция круче другой. Даже собственный развод как разводка и уж точно театральная постановка… Взятие Крыма как военный театр… Чужих застать врасплох, своих ошарашить. Сорвать банк, а главное рейтинг… Зеленые человечки, вежливые люди, секретные герои родины по указам, о которых никто не должен знать… Чудеса конспирации! И при этом все вокруг — агенты иностранных держав, которые должны раскрыться и пройти торжественную регистрацию под угрозой то ли люстрации, то ли кастрации… Во сне это или наяву? Это все в нашей  жизни или только на телеэкране?

Когда резидент по совместительству еще и президент, все его операции будут из ряда вон. Но когда царь мыслит исключительно невидимыми фронтами, это не создает великого правления. Не тронное это дело —  думать о том, с кем бы пойти в разведку.

Операция по освобождению Ходорковского с катапультированием через госграницу — шедевр жанра. Методологически это то же самое, что депортация диссидентов в брежневско-андроповские времена. (С существенной поправкой, что тогда высылка заменяла посадку, а тут обе кары в пакете.) А интрига классная! Будто высылку Солженицына замешали с прыжком Нуриева через железный занавес.

Кастинг и оркестровка выше всяких похвал! На роль статистов спектакля прикрытия отобраны ветеран дипломатии Восток-Запад Ганс-Дитрих Геншер и даже канцлерина Ангелина Меркель. В ход пошла интригующая мифология личной дипломатии и особых российско-германских отношений. А для тех, кого высокие аллюзии не убеждают, вброшена версия про тайную сделку палача и жертвы…

Интересно, какую сделку мог заключить Фернан с Эдмоном Дантесом? И существуют ли в мире такие обязательства, которые узник крепости Иф должен блюсти перед тем, кто отнял у него годы жизни и самое дорогое?

Если Путин переступил через себя, ищите форс-мажор.

Ну да, он возлюбил роль ньюсмейкера №1, а освобождение Ходорковского — та горячая новость, которая сорвала мировой банк. Порою кажется, что политика и паблисити у нас поменялись местами. Первая как бы стала вторичной, а второе первичным. С некоторых пор хорошая политика это только то, что ставит нашего ньюсмейкера в центр новостей.

Правда, то, что освобождение Ходорковского по эффектности равно открытию Олимпиады, было известно главному ньюсмейкеру давно. Нет, тут есть нечто более горячее, чем ньюс. Что?

Правильный вопрос: сколько?

Сто миллиардов долларов — таков размер иска акционеров ЮКОСа к Российской Федерации. Десять лет дело неспешно рассматривалось в Третейском суде в Гааге. И вышло на финишную прямую.

Трясшее российский истэблишмент дело «Березовский против Абрамовича» оценивалось в 5,5 миллиарда и Путина касалось косвенно. А тут процесс о ста миллиардах и Путин — прямой фигурант.

И главная фигура Ходорковский. На воле или в неволе — без вариантов. За решеткой с запечатанным ртом он даже более красноречивый свидетель. Суд в Гааге не устоит перед столь плакатным доказательством политического грабежа и шантажа.

Нет, от колонии Сегежи надо срочно освобождаться…

Так или примерно так созревало решение о помиловании.

Помилование? Замена девяти месяцев заключения (столько оставалось по приговору Хамовнического суда) на пожизненную (имеется в виду политическая жизнь Путина) высылку за границу. Баланс милости-немилости в цифрах.

Впрочем, сейчас в этот баланс следует добавить 50 миллиардов долларов компенсации, которые Россия должна выплатить акционерам ЮКОСа по решению Третейского суда в Гааге и клеймо резюме: «Русские суды, склонились перед волей исполнительных властей России обанкротить ЮКОС, перевести его активы в контролируемую государством компанию и посадить за решетку человека, который, показалось, может стать политическим конкурентом».

Посадка Ходорковского теперь и по цене вопроса сравнялась с Олимпиадой.

…Я не сразу заметил, что на скамейке у входа гостиницы Widder кто-то сидит, только когда он поднялся к нам навстречу. Коренастая фигура в серых джинсах и такой же легкой куртке, с потертым рюкзачком вместо сумки или портфеля. Спокойная улыбка на загорелом лице была лучшим свидетельством, что эти месяцы, безусловно, нового для него летоисчисления прошли не зря.

— Какую кухню выберем на обед? — спросил он так, будто важнее проблемы в этот момент не существовало.

За углом оказался французский ресторан Brasserie Lippe — цюрихский филиал оригинального, освященного тенями Сартра и его компании, заведения в парижском Сен-Жермене. Спасибо воскресному дню, мы оказались единственными посетителями, и так и остались одни все два с половиной часа нашего неспешного обеда. Впрочем, это обстоятельство я обнаружил лишь тогда, когда пришла пора рассчитаться.

Время от времени у МБХ в рюкзачке звонили телефоны. Звучали русские и нерусские имена. «Юля!..» — откликнулся он на один из звонков, и конечно это была она, самая знаменитая Юля нашего времени. Тем не менее, во всех случаях без исключения МБХ аккуратно извинялся и переносил связь на более поздний час.

Это не было интервью — так МБХ попросил заранее, и, хоть это прозвучит не слишком профессионально, может оно и к лучшему. Интервью — это про факты и для  газеты. И это работа. Вот уж чего мы точно не делали, так это не работали.

Я не ставил перед собой задачи услышать то, чего не слышал никто. Я хотел понять, что он чувствует.

Он счастлив?

Он действительно свободен или его что-то гнетет?

Он вообще какой, после того, что с ним было? После низвержения с Олимпа? После десяти лет унижения? После этой своей чистой победы?

И какой горизонт у этой победы? Он прежний? Другой? И в чем другой?

МБХ извинился, что мы не встретились несколькими днями раньше, как первоначально предполагалось. Он только вчера вернулся из отпуска, который провел с детьми, сначала бродя по библейским местам пустыни Негев, а потом в горах — в Альпах на юге Франции. Он говорил об этом с таким нескрываемым удовольствием, что было ясно: душой он еще там.

Человек, ощущающий каждый миг своей свободы. Наслаждающийся каждым нюансом этого абсолютно нового для него ощущения. Которое, впрочем, так как ему теперь, мало кому известно.

Спрашивать банальности про то, как он не будет заниматься бизнесом и политикой — зачем? Ясно, что нельзя сесть дважды в одну лодку, когда эту лодку украли. А на какой другой лодке он поднимет свой новый парус, и какой ветер задует в этот парус? Этого он и сам еще не знает. Хотя не надо быть буревестником, чтобы предсказать, что меньше всего нашей стране грозит штиль.

Освободился ли он от Путина?

Десять лет он блистательно демонстрировал, что в тюрьме свободен. Стоически выдержал все, не уступив ни пяди своего «я».

Но свободен ли он от него сейчас, когда в героическом сопротивлении уже нет нужды?

Признаться, меня это удивило, но о Путине он резко не высказывается. Он вообще о нем старается не говорить. Хотя, быть может, именно поэтому — чтобы не высказываться.

Ходорковский — Путин. Это давно уже не столько конфликт интересов, сколько симбиоз историй. Двух столь наглядных, зеркально противоположных историй падения и вознесения, что невольно задумываешься: это жизнь или литература? Мало того, что это истории абсолютного — с седьмого неба на землю и наоборот — падения и вознесения. Вольные и невольные наблюдатели, мы переосмысливаем сами базовые понятия. Но тогда, по высшим литературным законам, чтобы эти истории падения и вознесения были действительно законченными, требуется победа уже на воле. Тут не обойтись без помощи самой Истории.

Станет ли Ходорковский соперником Путина?

В этом невысказанном, парадоксальном, противоречащим всем реалиям вопросе главная драматургия. Десятилетие назад его запирали под засов именно за это.

МБХ как-то прошелся на этот счет: «Своим соперником меня выбрал сам Путин. Отказать ему невозможно. Он в благодарность кормит и охраняет. Уже седьмой год». Это было в 2010 году.

Он и сейчас на особом режиме. Общий режим в стране — это когда политика запретное дело для всех. Де-факто. Ходорковский - тот  человек, которому она запрещена де-юре. Какая честь! Это точно форма признания.

Про себя мало кто сомневается: если есть в стране личность, чей  кругозор соразмерен ее запущенным социально-экономическим задачам, то это нынешний Ходорковский. Равняться с ним масштабом дел трудно, а экзистенциальным опытом — к счастью, другим не дано. По реальному счету, лучшего главы правительства не найти. Правда, мало кто решается произнести это вслух, даже не потому, что опасно, это выглядит невероятно.

«Своим соперником меня выбрал сам Путин…»

Они в противофазах, и они антиподы. По структуре своих успехов. По сумме и качеству обретенных знаний. По опыту чувств. Граница тюрьмы и воли позиционировала их как моральные противоположности. Все более целеустремленно Ходорковский подчеркивает, что они принципиальные политические оппоненты.

Авторитаризм, популизм, наркотический патриотизм, квазисоветская ностальгия, наигранное антизападничество… Это карты, которые Путин считает для себя выигрышными. Хватит ли их на одно пожизненное президентство? В состоянии амока от власти об этом не думается. Сам вопрос обычно возникает в голове правителя, когда на него уже обрушивается ответ.

То, что это порочная трасса, для Ходорковского аксиома. Он уже слишком настоящий, чтобы играть в прятки с действительностью, да и не дано ему никакого популистского ноу-хау. В современном мире не исполнять экономические законы, значит поставить крест на развитии страны, а нарушать правила международного общения — обречь ее на положение изгоя.

Конечно, он понимает, что в нынешнем отечественном ландшафте демократия и глобализм — не слишком рейтинговые ценности. Но человек дела не может отменить реальный горизонт. Он может рассчитывать только на время реализма. Рано или поздно оно должно вернуться.

Обернется ли это идейное и моральное противостояние реальной политической альтернативой? И если да, то когда? Спросите об этом розу ветров.

А теперь вернемся к решению суда в Гааге. Оно не безразлично к этой ветреной тете Розе.

Словосочетание «суд в Гааге» у широкой публики ассоциируется с Международным трибуналом по бывшей Югославии либо с Международным уголовным судом. Но это дальние родственники.

На слуху Международный суд ООН (улаживание или разрешение споров между государствами). Это уже ближе. Даже совсем близко. Два суда размещаются во Дворце Мира, который был построен в 1913 году на эндаумент от Эндрю Карнеги — специально для Третейского суда. Международный суд  подселился к нему позже — в 1922 году.

Третейский суд, именуемый Постоянная палата третейского суда (Permanent Court of Arbitration) — международный арбитражный суд.  Он принимает к рассмотрению как иски по межгосударственным спорам, так и иски частных организаций, имеющие международный характер. В Палату входят 115 стран, в том числе Российская Федерация.

Тройка ее судей (один рекомендован истцом, один — ответчиком и еще один назначен председателем Палаты) пришла по «делу ЮКОСа» к единогласному выводу: «Фактически это была изощренная и просчитанная экспроприация». Российское государство должно выплатить 50 миллиардов долларов компенсации акционерам.

Казалось бы, давно заигранное «Дело ЮКОСа» обрушилось на головы тем, кто его самонадеянно инициировал. Из столицы мировой юстиции топор Басманного правосудия вернулся бумерангом.

Проигравшая сторона немедленно окрестила это решение «политизированным». Непонятно, почему это сюрприз.

Повитухой Третейского суда была самая высокая политика. Он детище первой Гаагской мирной конференции 1899 года, на которой была принята основополагающая Гаагская конвенция по мирному разрешению международных споров. На второй Гаагской мирной конференции 1907 года Конвенция получила свое развитие. Между прочим, инициатором Гааги 2 был русский царь. Николай II провозгласи ее целью «поиск самых объективных средств обеспечения всем народам преимуществ подлинного и продолжительного  мира, и сверх того, ограничения прогрессирующего роста существующих вооружений».

Так что привет нам из Гааги от Николая II. Вот уж кто станет жертвой самой большой экспроприации в мире. У него экспроприируют жизнь, семью и страну. Черная тень от этой экспроприации ляжет на Россию на десятилетия, прочно отрезав ее от мира. Только Реформация, пришедшая к нам в конце ХХ века, поможет освободиться от исторического раскола. Как выясняется, не навсегда.

Логично предположить, что большой политический контекст повлиял на умонастроение Третейского суда — чай, не в вакууме заседает.

Процесс о государственном рейдерстве против частной собственности вряд ли мог разрешиться иной квалификацией. Но тут подоспели путинские новации на мировой арене. «Крымнаш», кострище на Восточной Украине, громыхание железом и война слов — разойдись рука, раззудись плечо… В Кремле не нарадуются: какой в стране подъем, какой рейтинг! А в пору горевать:  новорусская «новоросская» Россия катастрофически потеряла общественное мнение за рубежом. Непростительно нарушать  конвенции, на которых держится европейский мир! Трагедия голландского лайнера довела эмоции до точки кипения.

Вслед за Гаагой свое слово сказал Страсбург.

Европейский суд по правам человека огласил сумму компенсации акционерам ЮКОСа, которую должно выплатить российское государство — 1,86 миллиардов евро.

В этих решениях, как и в череде политических (экономических) санкций наши вечные защитники осажденной крепости немедленно обнаружили следы заговора, прозрели русофобию и обличили политиканство. Все обстоит гораздо хуже. Правительственные санкции и судебные решения лишь оформляют  приговор, который вынесло общественное мнение на Западе. В приличном обществе нарушители конвенции отторгаются.

P. S. Дорогой МБХ! Примите соболезнования с великим горем!

фото Ивана

Да нет, ей не в тягость

Оригинал взят у elesin в Да нет, ей не в тягость
Вам хочется врать до потери
Сознанья. И лить из ведра
Помои для чуди и мери.
И слышать повсюду «ура».

Вам надо раскатам восторга
Внимать, наблюдая за тем,
Как очередь пляшет у морга,
От счастья свихнувшись совсем.

Приспешники бодро шуруют.
Махните усталой рукой,
А люди пускай маршируют
На смерть разноцветной рекой.

Вам хочется новенькой формой
Блеснуть и войну замутить.
И сделать зловоние нормой,
И воздух навек запретить.
фото Ивана

Люба о Лере

Большая часть этого текста опубликована в последнем номере журнала "Нью таймс", в редакции которого Люба и Лера сидели в одной комнате. Еще с тех времен, когда журнал назывался "Новое время", о тех временах и написала моя жена Любовь Цуканова. Текст в журнале всю неделю будет открываться только для подписчиков, мне кажется, в данном случае можно "нарушить конвенцию". Небольшая добавка:  выцарапывал Стасика из-под дивана - я.
Наивная Кассандра
Другая жизнь Валерии Новодворской
Не знаю, заполняла ли когда-нибудь Новодворская анкету. Трудно себе это представить, но если бы пришлось, в графе «профессия» она, наверное, написала бы – журналист (как ее политический враг Ленин). Давно-давно, в «Новом времени», она говорила про себя – «я правозащитник», но когда старики со всего бывшего Советского Союза стали писать ей про свои несчастья, она твердо сказала: не могу я за всех ходатаем быть, я политик, а не адвокат. «Ну какой ты политик, Лера, - мягко говорил ей Александр Борисович Пумпянский, Пума, наш главный, когда она пыталась повторить это на планерке, отстаивая какую-нибудь экзотическую идею. - Ты писатель, бери ручку и пиши». (Про ручку – это буквально. Все свои тексты, включая книги, она написала шариковой ручкой.) С Пумой – единственным, наверно, - она не отваживалась спорить. Когда он приходил с гранками и критиковал (что было крайне редко) ее очередной «Свободный полет» за какую-нибудь наивную фантазию, она только жалобно смотрела на него снизу вверх, а потом начинала безропотно переделывать спорное место. Делала она это виртуозно: убирала пару слов или полпредложения, пару слов дописывала – и не подкопаешься. Это был высший журналистский пилотаж: сказать то же самое так, что придраться не к чему. Так она стала журналистом – то есть в конце концов так стала себя называть. А наивные ее пророчества, с которыми боролись все редакторы, рано или поздно сбывались…
В «Новом времени» печатались блестящие публицисты, и оттуда у Новодворской высшая оценка текста – «написано художественно». Следующий по частоте комплимент автору: «Вкусно, питательно. Как шоколадный торт». В психушке ей посадили поджелудочную железу и навсегда изуродовали обмен веществ. Она всегда хотела есть и всю жизнь пыталась похудеть. Приходила, пошатываясь от голода, гладила себя по шелковым бокам (очень любила шифоновые, летящие наряды и уговаривала меня одеваться в какой-то очередной «леди икс»), спрашивала победительно: «Правда, я похудела?» - и называла какой-то сногсшибательный результат недельного издевательства над собой. Я ужасалась, а она торжествовала. Когда капустные дни заканчивались, приносила с собой чипсы. На все уговоры не есть эту гадость говорила: «Ну тут же совсем нет калорий!» И никакие доводы не действовали. Но надо отдать ей должное – конфет не ела, раздавала в редакции – это у нее было замещение тайной страсти к сладкому.
Еще одна великая страсть у нее была в те годы – кот Стасик. Мы сидели в старом здании на Пушкинской в интерьерах Большого Стиля (однажды там даже кино снимали – сцену в редакции), Елисеевский еще не был перестроен, и Валерия Ильинична с этим магазином дружила. Она снимала трубку и говорила: «Здравствуйте, мои хорошие, это Валерия. Вам сегодня ветчинку завезли? Хорошо! Она свежая? А паштетик? Мой Стасик вчерашнее есть не станет». Продавщицы, «девочки», думаю, были уверены, что Стасик – это или муж, или любовник. Счастие увидеть Стасика мне выпало однажды – мы заехали к Лере неурочно то ли за внеплановой заметкой, то ли за каким-то документом. Новодворская открыла дверь – и сначала показалось, что она в меховом манто. Всю верхнюю часть Лериного туловища закрывал огромный кот-бегемот. Лера счастливо улыбалась. При попытке почесать бегемоту живот тот ухнул на пол (хрущевка зашаталась) и скрылся под диваном навсегда. Вскормленные свежайшим паштетиком фамильярности не любят.
Про «хрущевку» в Марьиной Роще, где в двух комнатах она жила с мамой и бабушкой, Новодворская сказала однажды, что она «неудобная»: книги уже некуда класть. И призналась, что во второй половине 90-х ельцинская администрация предлагала поменять ее квартиру на большую, современную. «Но ты же понимаешь, - сказала Валерия Ильинична, - я не могла ничего взять у власти». Против этого лома не было приема. Удивительно, но даже ее святая мама Нина Федоровна, на плечах которой было все – Лерино здоровье, быт, коммуникация с местными властями, - ничего не могла с этим поделать. А может, и не собиралась – Леру она, обыкновенная московская чиновница, обожала и поддерживала во всем.
В конце 90-х, кажется, Новодворская с Боровым летали в Америку – там снимали эпизод фильма, в котором «два русских диссидента» прилетают в Штаты, и их встречает восторженная публика. Понятно, что снять это можно было где угодно, а поездка была гонораром за съемки. Но Валерии Ильиничне было все равно, она любила Америку, для нее эта страна была символом демократии. На митинги она долго ходила (пока ходила) в необъятной майке с принтом американского флага. Мне привезла подарок – эмалевую брошь в виде этого самого флага с камушками-звездами. А себе какие-то фантастические крупные бусы – она очень любила украшения, про ее слабость друзья знали, и у Леры с годами образовался большой «парк» бижутерии. Странно, но ей - крупной, большой, неуклюжей – бусы, висюльки и браслеты были к лицу. Какое-то щемящее чувство возникало, когда удавалось незаметно за ней подглядеть: нежная, добрая, наивная до слез, нескладная большая девочка, преисполненная любви к близким. Недолюбленная, недооцененная при жизни.